При расследовании политических обвинений следователь вынужден предъявлять свидетелю документы, которые сам же считает клеветническими. Таким образом, следователь совершает то же преступление, которое расследует. Понимая, вероятно, уникальность своего положения и неправедную свою цель, он старается внушить всякому свидетелю, что тот немножко обвиняемый. Эта мысль, хотя и очень доходчива, прямо им вроде бы не утверждается. Спрашивается, что делать свидетелю? Так вот: если свидетель шутит, если его ответы умны и остроумны, то как-то само собой получается, что свидетель невиновен. Ведь по-настоящему шутить на следствии способен только по-настоящему честный человек.
Тем временем вас приглашают на очную ставку с обвиняемым К.
К сожалению, память у К. оказалась "лучше", чем у вас. А что вы думаете? Но пока чистосердечные признания остаются важным источником обвинения, и та и другая сторона будут охотно идти навстречу друг другу в поисках общего языка и обоюдной выгоды.
При чем же тут очная ставка? Уж не при том ли, что арестован только К., а вы пока на свободе? Очная ставка проводится между двумя лицами, показания которых противоречивы. Они и должны быть противоречивы: один в тюрьме, другой на воле. Кто же из них прав? Следователь уже давно знает - "кто прав". Ему хочется только доказать это получше. Задача непроста и требует тщательной подготовки. В какой-то момент следователь напоминает прокурора, судью... или, пожалуй, даже адвоката.
Сейчас он будет давить на психику "бестолкового свидетеля", чтобы сделать его еще более бестолковым. Вот он как раз задает свой вопрос, недовольный и длинный. По краям вопрос кажется конкретным, особенно в самом начале, но в середине - сплошное унижение свидетеля. А конец? Он так лаконичен и тверд, что все вместе заставляет свидетеля съежиться, забыть начало и лишь поступать "как лучше". Для большего эффекта следователь повторяет конец: "Так как же быть?", "Так как же мне вас понимать?" Свидетель похож на отбивную. Сейчас его на сковородку - и съедят. Однако, обходится без сковородки - съели сырым. Проходит время, и странно: на суде все повторяется. Опять делают отбивную. Опять, кажется, сковородка, Ах, бедный свидетель. То, что написал следователь, он подписывал, оказывается, не читая. Нет, с вами такого не произойдет. Хотя вы боитесь. Хотя вы боитесь?
Однако, вернемся к очной ставке. Вначале, как положено, следователь выясняет ваши отношения. Каковы они? Кто теперь это знает? Никто. Раньше были друзьями. Раньше...
Вы были для К. близким человеком. Он доверял вам свои маленькие житейские тайны, он просто приходил "исповедываться". Вправе ли вы передавать следователю содержание интимных бесед? Это вопрос вашей совести и ничего больше (сито "Д").
Угрозы следователя и желание самого К. - не в счет. Вероятно - вы плохой свидетель... К сожалению. А что же, например, должен чувствовать священник, которого заставляют нарушить тайну исповеди? К. - всего лишь близкий друг ваш, а не отец, но ведь и мужеством Павлика Морозова вы не обладаете. Разумеется, вас удивляет внешний вид К. А главное, его задушевные перешучивания со следователем и горячее желание вспомнить все на свете. Пользуясь случаем, он что-нибудь скажет вам шепотом, чтобы следователь его не слышал. Оказывается, такое его поведение - лишь в силу важных причин. Он объяснит их потом. Более того, он, оказывается, всех спасает. "А вот Иванов - стукач. Подробности потом". - "Когда?" - "Потом...".
Кстати, на очной ставке вы тоже имеете право задавать вопросы. Не беспокойтесь, что К. сочтет их наивными. Постарайтесь, по возможности, обдумать их заранее и написать собственноручно в протоколе. Следователь захочет помешать. Если он имеет право мешать, вы тем более имеете право не подписывать протокол. А указывая причину отказа, в замечаниях на протокол, вы можете написать все свои вопросы. Очень хорошо, если их прочтет К.
Однако, сначала попробуйте обратиться к нему устно: "Мне неловко давать о тебе какие-либо сведения, не говоря уже про показания о неведомых мне твоих "преступлениях". Давай обратимся к следователю с просьбой освободить меня от нелепой роли".
Возможно, К. не откажется. В противном случае, - дело хуже, чем вы предполагали. И все же, дабы очистить совесть, потребуйте с него (по долгу дружбы) честное слово, что он... (пауза в разговоре на размышление) определенно не занимался пропагандой заговоров с целью свержения или покушения на жизнь советских лидеров, не занимался пропагандой устройства массовых беспорядков и ничего подобного не делал. Да, именно, пусть даст честное слово, что у него не было того самого умысла, от которого он будет отказываться почему-то только потом, на суде, но не сейчас - на следствии. В конце концов, что ему мешает об этом подумать сейчас, пока не поздно? Ну, а письменно неплохо ему задать такие вопросы:
"Не странно ли, что твоим показаниям верят, одновременно обвиняя тебя в клевете?"
"Ты сказал мне шепотом некую "конфиденциальную" информацию (Иванов - стукач). Известно ли тебе, что вообще знания, приобретенные в тюрьме нам, вольным людям, попросту опасны?"
"Ты помнишь, однажды у меня дома мы пошли в ванную. Зачем-то ты специально включил воду. Зачем-то ты тогда на бумаге писал коряво и долго. Зачем? Чтобы они ничего не узнали? Ведь верно? Тогда почему же сейчас ты им все рассказываешь? Объясни, почему?"
К оглавлению