Теперь попробуйте восстановить в памяти прочитанное. Итак, все вопросы просеиваются через 4 сита системы "ПЛОД". Запомнить слово нетрудно: плод вашего воображения (с дерева добра и зла) и, вместе с тем, запретный плод, который сладок.
Первое сито "П" означает требование внести вопросы в протокол; затем сито "Л" вы размышляете, не касается ли задаваемый вопрос вас лично. Далее сито "О" отношение к делу, но не "слишком близкое". И, наконец, сито "Д" допустимость ответа с точки зрения ваших представлений о морали.
Очевидно, система "ПЛОД" заставит вас не торопиться и думать. Начнете думать возникнет интерес и сам собой исчезнет страх. Все четыре сита призваны избавить вас от вероятных неприятностей.
О том, как пользоваться четырьмя принципами системы "ПЛОД".
Вспомните еще раз о восемнадцати приемах следователя. Против них у вас, казалось бы, всего четыре сита. Но, если говорить откровенно, вам, честному человеку, и одного сита "П" с избытком хватит на все 18 приемов. Судите сами: если вы перестанете реагировать на непротокольные вопросы, следователь тут же станет создавать впечатление "хорошей осведомленности" или "снятия напряжения со стремлением поговорить по душам".
То же самое нетрудно уяснить относительно других принципов системы "ПЛОД". Главное не торопитесь ими пользоваться. Почему бы и не поговорить со следователем "по душам со снятием напряжения"? Задаваемый вопрос не имеет отношения к делу или касается лично вас? Возможно. Тем не менее, иногда целесообразно на него ответить.
Представьте себе, вас спрашивают о получении денежных переводов из-за границы. Допустим, сейчас вы нигде не работаете. Вам приходится довольствоваться случайными заработками, принимать помощь родственников и знакомых. Вы сознаете, что жить на деньги, не заработанные собственным трудом, постыдно. Но ведь гораздо более постыдны обстоятельства, которые ставят человека в подобное положение. В конце концов, всю жизнь вы честно работали... Вы потеряли работу из-за желания уехать в Америку (предположим). В чем же вы виноваты? Если следователь считает, что ваши объяснения не по делу, они, тем не менее, должны быть записаны в протокол вместе с его вопросом, который, вероятно, в той же мере по делу.
Ну, а если вы отказываетесь отвечать на вопрос, не пренебрегайте возможностью усилить вашу аргументацию. Например, можно ответить так: "Ваш вопрос не имеет отношения к делу, поэтому я не желаю на него отвечать". А можно иначе: "Я готов ответить на ваш вопрос, если вы объясните, что он имеет отношение к делу". Затем, после записи в протокол объяснений следователя, пишите: "Тем более, то-то и то-то окончательно убеждает меня, что заданный вопрос не имеет отношения к делу". (Сито "О").
В тех случаях, когда вопрос следователя заставляет вас предполагать, что в данном случае вы не просто свидетель, но подозреваемый, можно, добившись подтверждения следователя, что вопрос по делу, записать в протоколе так: "Именно то обстоятельство, что вопрос имеет отношение к делу, позволяет мне, насколько я понимаю, на него не отвечать". (Сито "Л").
Как спокойно отвечать на простой вопрос?
Из легких вопросов следователь сооружает большую колыбель. Слегка укачивая вас в ней, он терпеливо и бережно выращивает свой трудный вопрос. Надо хорошенько убаюкать ваше внимание. Зорким часовым стоит он над душой и легонько подталкивает, не давая понять, куда. Возникает довольно бодрый темп допроса. И вот, вдруг, вопрос трудный. Вы смутились (обнажились), а следователь и рад. Он откровенно изучает ваше смущение, напоминает об ответственности за дачу ложных показаний, не дает сосредоточиться.
Что же, спрашивается, делать? А ничего особенного. Просто не надо торопиться. Ничто не мешает легкий вопрос обдумывать так же, как и трудный. Не торопитесь нарочито и с самого начала. Если он ускорит темп, то в протоколе при ответе на очередной вопрос можно кое-что дописать. Например: "Обвиняемый не давал мне никакой антисоветской литературы. Но я просил бы следователя не ходить вокруг, не пугать, не курить в лицо, не повышать голос, не торопить с ответом словом, не оказывать на меня давления". "На вас никто не оказывает давления". "А я не говорю "оказывает", я лишь прошу, чтобы "не оказывали".
Если следователь не унимается и кричит, вы говорите: "Вот видите кричите. Это и есть "оказывать давление". У меня уже рука дрожит". (Покажите ему, как она дрожит). Только не грубите. Самое большее, чего вы можете требовать, это "интеллигентного поведения". Мы ведь все интеллигенты? Если он сильно бранится успокойте, скажите, не надо, дескать, зачем ссориться. Попросите что-нибудь рассказать о себе. Он расскажет и успокоится. "А если не успокоится?" спросит читатель. Что ж, тогда не знаю. Нельзя же все знать. Но есть ли смысл продолжать разговор в такой обстановке?
Еще раз о том, что такое нравственная допустимость, или как отвечать на очень простой вопрос (сито "Д").
Допрос ведется по конкретному делу: распространение клеветы на советский общественный строй (не критики, а клеветы). "Что вам известно об этом?" спрашивает, допустим, следователь. "Ничего". "Вы хотя бы верите в сам факт клеветы?" "Нет, безусловно". Вы не верите и в то же время, опасаетесь кому-нибудь повредить своими показаниями. Вы не хотите, чтобы кого-нибудь обыскали или допросили "на всякий случай". Так напишите об этом честно и откровенно. Это будет хорошим ответом на заданный вопрос. Напишите, не дожидаясь, пока следователь заговорит конкретнее: "А знакомы ли вы с тем-то и тем-то? Когда познакомились? Кто с вами ехал в трамвае?"
Нет, никто не призывает вас к скрытности. Конспирация это не для вас, а для них. Надо лишь понимать цель задаваемого вопроса. И, пожалуйста, не бойтесь! Не бойтесь говорить из дома по телефону. Не бойтесь небольших личных неприятностей. Зато бойтесь признаваться, что в гостях вы пили шампанское. Чего доброго, о ваших знакомых напишут фельетон, где шампанское, благодаря вам, потечет рекой.
Мелочами мы обычно называем ту ерунду, о которой нас, как нам кажется, ни при каких обстоятельствах не спросят. Но если вопрос возникает, может быть, мелочь перестает быть мелочью? "Вы были в Литве?" "Да". "С какой целью?" Видите, не мелочь. Обидно. Вопрос мог застрять в любом из наших сит, но он был слишком простым, и вы легко сказали "да". Кажется, ничего особенного. Скрывать, что вы ехали в трамвае или ходили в гастроном?... Зачем? А с другой стороны, надо ли об этом сообщать? Если непонятна цель вопроса, надо ли спешить?
Невинное признание, что вы одалживали у подсудимого зонтик, может быть передано ему в столь оригинальной форме, что человек, просидевший почти год в тюрьме, наконец "поймет" "им все известно". Хорошо, если в результате он покажет, где спрятал 33 кг золота, а если он скажет, что хотел свергнуть советскую власть с помощью какой-то книги?
По всей видимости, труден не тот вопрос, на который отвечать неудобно или страшно, а именно тот, самый простой вопрос, на который отвечаешь, не подумавши.
"Не замечали ли вы в поведении обвиняемого К. каких-либо странностей?" (сито "Д").
Вопрос, по меньшей мере, неприличный. Странности бывают у многих... К. никогда не был сумасшедшим. Главное он невиновен (вы, по крайней мере, в этом уверены). А какое наказание для него выгоднее спецпсихолечебница или тюрьма откуда вам знать?
Можно ответить, например, так: "Не понимаю и прошу разъяснить смысл вопроса. Есть вещи, о которых принято говорить только с врачом, а следователь ведь не врач". После объяснений следователя, которые, вероятно, окажутся тем же вопросом, только более подробным, хорошо бы написать то, что написано выше: "странности бывают у многих..."
Впрочем, есть достаточное число нужных, но не вполне приличных вопросов. Очевидно, что всякий раз приходится придумывать такой ответ, который отбивал бы охоту задавать подобные вопросы.
Опять трудный вопрос. Рассмотрим ряд примеров. (сито "Л").
Печатали ли вы сами или просили кого-нибудь напечатать книгу "Архипелаг ГУЛАГ?"
Предположим, вы действительно печатали книгу. Говорить об этом не хотите, но и врать не обязательно. Сейчас вы даете показания по делу К., поэтому отвечаете:
Я не помню случая, чтобы когда-нибудь я попросил К. напечатать эту книгу, и мне неизвестно, чтобы К. просил о том же самом меня. Хотя вы полагаете, допустим, что печатание книги Солженицына не преступление, а высокая честь).
Кто является автором такой-то рукописи, найденной у вас при обыске? Давали ли вы ее читать кому-либо?
Мне неизвестно ничего, что позволило бы считать автором рукописи К. Я не помню, чтобы давал ее читать К. или обсуждал с ним свое, его или чье-либо авторство. Если в вопросе фамилия обвиняемого К. отсутствует, то лучше написать ее в ответе.
Что мешает вам ответить, кто автор рукописи?
Мешает сознание того, что рукопись не содержит клеветы.
Вы отказываетесь считать себя автором этой рукописи?
Нет. Ни то ни другое. Ни от каких своих заявлений, статей, писем, книг или рукописей я не отказываюсь. Но если вам необходимо установить мое авторство, чтобы потом меня противозаконно обвинить, то я не желаю сотрудничать с вами. Вам надо вы и доказывайте. Я не намерен облегчать вам работу, поскольку не считаю следствие законным.
О том, как убедить следователя в необходимости правильно вносить ваши ответы в протокол (сито "П").
Следователь нередко бережет протокол от свидетеля, как недобросовестный продавец жалобную книгу от покупателя. В этом случае настаивать на том, чтобы самому заносить свои показания в протокол, довольно сложно. И вот, пока он "улучшает" ваш ответ, вы, не вступая в конфликт, обдумываете, что делать.
Он удовлетворен своей работой и задает следующий вопрос. Ну, что ж, можно ответить, скажем, так: "Отказываюсь отвечать, поскольку неуверен, что мой ответ будет записан в протокол правильно, то есть не так, как записан ответ на второй (предположим) вопрос".
Если следователь редактирует и этот ответ, то аргументация возрастает. Далее свидетель говорит: "Отказываюсь отвечать, поскольку не уверен, что мой ответ будет записан в протокол правильно, то есть не так, как записаны ответы на второй, третий и т.д. вопросы".
В конце концов, следователь сдается и пишет: "Намерены ли вы вообще отвечать на поставленные вопросы?" "Я намерен отвечать по существу на любые вопросы, как только отпадут обоснованные сомнения в том, что вы намерены точно заносить мои слова в протокол. Отмечу, что эти сомнения возникли после записи в протокол ответа на второй вопрос. Считаю уместным повторить мой ответ на этот вопрос. Фальсифицированный протокол подписывать не желаю, о чем намерен сделать заявление. И т.д.". Далее в протоколе пишется заявление. А на следующий день, скорее всего, следователь будет аккуратно вносить в протокол все ответы свидетеля.
И все-таки вы боитесь... А зря!
Каждое напоминание следователя об ответственности за отказ от показаний неприятно пугает. Пугает и сам вызов к следователю, и обстановка, а более всего будущее. Хорошо, что оно пока в ваших руках, если, конечно, вы еще держите себя в руках.
Помните: во-первых, отказ отвечать на какой-либо вопрос вполне допустим, так как это не отказ давать показания вообще. Хотя и то и другое необходимо уметь объяснить в протоколе; во-вторых, можно попросить у следователя УК РСФСР и прочитать статью 182, где написано, что "отказ или уклонение свидетеля... от дачи показаний... наказывается исправительными работами на срок до шести месяцев или штрафом до пятидесяти рублей, или общественным порицанием".
(Термин "исправительные работы" несведущему человеку напоминает "исправительный лагерь". На самом деле это всего лишь вычитание из вашей зарплаты 20% в течение шести месяцев).
А с другой стороны, вам совсем нестыдно, особенно, если следователь заведомо знает, какое решение вынесет суд. Только вы должны чистосердечно признаться в протоколе и в растерянности, и в испуге. Он, кажется, напомнил вам о подписке, о вашей обязанности говорить правду, вот вы и скажите ему о том же. Не беда, если и он тоже испугается. А впрочем, чего бы ему пугаться?
Нет, вы определенно не понимаете...
Говорят, непонимание признак ума. Конечно же, мы не дети, и высшее образование многое дает, но в основе даже гениальных открытий часто лежат сомнения в том главном, что всем и всегда кажется естественным и несомненным.
Если свидетель не хочет думать, то зачем ему запрещать это делать другим? Допустим, перед вами вопрос: "Вел ли обвиняемый К. антисоветскую агитацию?" (Он сам в этом признался). Разумеется, вы отвечаете, как можете. А как можете? Вы рассуждаете: "На К. непохоже, чтобы он признался в чем-то невероятно страшном, непонятно даже в чем. Наверное, обещали выпустить, поэтому он и признался". Так и напишите.
А что следует понимать под словом "антисоветские" или "политические" разговоры? Каково юридическое содержание этих непонятных слов? Не будет ли следователь так любезен объяснить их? Допустим, известный борец за мир не в силах выговорить какое-нибудь слово. В результате возникает анекдот. Будет ли он антисоветским? Дозволено ли рассказывать анекдоты о Хрущеве? А о Брежневе?
Или, например, вот идет по лесу заяц, а навстречу ему медведь: "Здравствуй, Топтыгин", говорит заяц. "Здравствуй, Косыгин", говорит медведь. Такой анекдот "антисоветский"? Вообще, какие категории анекдотов или просто бесед способны подрывать существующий строй? Да и как можно сохранить тот строй, который способен подрываться разговорами? Какие меры принять нам всем, как убедиться, наконец, что произносимые слова содержат вполне определенный смысл? Говоря, например, "существующий строй", мы имеем в виду одно и то же?
Когда мы говорим "советский", нам гораздо понятнее, чем когда мы говорим "антисоветский". Последнее воспринимается лишь интуитивно. В нашей жизни мы никогда не находим разумных и достойных определений слову "антисоветский". Не от того ли, что мир наших представлений недостаточно широк? А вдруг, читатель, этих объяснений совсем нет? Что тогда?
Самый богатый в мире сам Мир. В нем есть все: прекрасные люди и ничтожные деспоты, великие мысли и отвратительные идеи. Да, именно "Я ненавижу ваши идеи, но готов отдать жизнь, чтобы вы имели право их выражать", так утверждал Вольтер очень давно. Я не уверен, что сейчас нужно утверждать что-то противоположное. Простите за наивность, читатель, но говорят, что знание на память статьи 19 Всеобщей Декларации Прав Человека служит талисманом, спасающим от бед. И даже надежнее всех остальных законов общества. Правда ли это? Не знаю.
Допрос это не место, где должно быть понятно все абсолютно.
Ко всему можно привыкнуть, и к непонятному тоже. Постарайтесь, во всяком случае. Когда любопытство следователя составляет основу его профессии, его жертве, наверное, надо обладать чем-то противоположным. Конечно, неплохо, если оба стремятся к пониманию, только хорошо бы знать меру.
Кто спорит, всегда хорошо знать, что понимать нужно, а что не нужно. Например, какие-то намеки следователя или еще что-нибудь. Но если писать об этом "в двух словах", то между двумя словами "непонятно" и "вопрос" все равно придется поместить третье слово "думать".
Чтобы достичь понимания, говорят, вначале, по крайней мере, надо достичь непонимания. Тогда все становится просто. "Вы все время жалуетесь, что не понимаете меня, сказал на допросе один свидетель интересно, как же вы беретесь расследовать дело, которое связано с теми, кого вы не понимаете?"
К оглавлению